logik_logik (logik_logik) wrote,
logik_logik
logik_logik

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Оригинал взят у enzel в post

(картины усадебного быта полуторавековой давности)

Давно знал о существовании этой книги, но как-то всё руки не доходили. И вот - дошли. Впечатления необыкновенные. Благодаря мемуарам известного русского социалиста  удалось подсмотреть собственное прошлое. Речь идёт о Неоконченных воспоминаниях А.Н.Потресова, писавшихся в эмиграции в 1928-29 гг., изданных в Париже посмертно в 1937 г. и переизданных в РФ в 2002 г. По-видимому, это единственное опубликованное литературное свидетельство о быте усадьбы Никольское и её владельцах и обитателях Красенских.

О самом А.Н.Потресове (1869-1934) я уже писал, но его воспоминания внесли существенные уточнения в мой старый текст: http://enzel.livejournal.com/221977.html.  Сейчас, однако, важен не столько он сам, сколько общий семейно-исторический фон, в который он вносит ценнейшие дополнения  своим свидетельством. Мать Потресова  Наталья Дмитриевна (1841-1888) – урожденная Красенская, родившаяся и выросшая в родовом имении родителей Никольское, в Юрьевском у. Владимирской губ., в т.н.  Ополье (сегодня это самый запад Ивановской обл., Ильинский р-н). Время появления там Красенских не вполне ясно, думается, что это как минимум первая треть XVIII в., но, возможно, это произошло и ранее. Во всяком случае, главный и единственный сохранившийся там артефакт эпохи Красенских, церковь Николая Чудотворца, датируется 1790 г. Несохранившийся господский дом был построен до неё. Лица, о которых повествует Потресов, жили там в последней трети  XVIII – последней трети XIX вв.,  от начала царствования Екатерины Великой до конца царствования Александра-Освободителя.


Н.Д.Красенская 17-летней девушкой вышла за муж за много её старшего артиллерийского офицера Н.Е.Потресова (1818-1875), прибывшего со своей частью в Юрьевский у. и повстречавшего там дочь помещика из Никольского. Венчание произошло в местной церкви, после чего молодые уехали на юг России, где протекала дальнейшая служба супруга, завершившаяся должностью председателя Харьковского военно-окружного суда в чине ген.-майора. После смерти мужа мать с единственным ребёнком переезжает в Петербург, но каждое лето они гостят в Никольском, по крайней мере, в течение 1876-81 гг., когда автор воспоминаний, по собственному его выражению, был «7-12-летним мальчуганом». Предоставим же ему слово:

«…для материнской линии характерна некая «почвенность», и в центре нашего внимания становится своеобразная пара владельцев селе Никольского – деда и бабушки, родителей моей матери. Дед – человек XVIII в. Он был тоже военный, как и другой мой дед, и также воевал, участвуя, между прочим, в альпийском походе Суворова. Но затем, уже под старость, вышел в отставку, поселился помещиком в своём имении Никольском и, когда ему уже стукнуло за шестьдесят, женился на своей крепостной, молодой крестьянской девушке, моей бабушке. Она родила ему кучу детей, из коих восемь остались в живых. Самая младшая, моя мать, родилась уже тогда, когда деду шло под восемьдесят…  Был он бодрый, крепкий человек и умер неожиданно для всех окружающих, случайно схватив воспаление лёгких. Это было в начале 40-х годов прошедшего столетия… Сохранившийся у меня его портрет, писанный масляными красками и от времени почерневший, передаёт резкие черты немного сурового лица, характерного для далёких от нас времён, пожалуй, я бы сказал, для «екатерининской» эпохи. Но, в общем, я знаю о нём весьма мало, как скудно о нём и всё семейное предание. Уж слишком было велико расстояние между ним и детьми, чтобы сохранилась преемственность воспоминаний, и только старшие дети знали старика, а остальные росли целиком на попечении бабушки-крестьянки, и бабушка в течение долгих лет оставалась единственной главой всей многочисленной семьи».

Перед нами портрет Дмитрия Ивановича Красенского (1764 - нач. 1840-х), одного из пяти братьев, сыгравших заметную роль в жизни Юрьевского уезда в первой трети XIX в. О нём известно, что он служил в лейб-гвардии Преображенском полку (1786-1793) и в Софийском карабинерном полку (1793-1794), участник польского похода  1794 г., ранен при штурме Варшавы, отставлен майором (1794) – что ставит под вопрос участие в Альпийском походе, заседатель Юрьевского уездного суда (1797-1800), юрьевский уездный судья (1800-1805), Юрьевский уездный предводитель дворянства (1806-1808), батальонный командир 5-го пешего полка Владимирского ополчения (1812).  Его жена - Анна Васильевна (1799 - после 1858). Относительно этого брак и появившихся в нём детей не всё так просто. Дотошный архивариус  первой эмиграции Б.И.Николаевский, автор литературно-политический биографии А.Н.Потресова (1937), вносит существенные уточнения в описываемую семейную историю.

Оказывается, свои отношения с крепостной избранницей Д.И.Красенский узаконил лишь после рождения двух первых детей – Анны (1823) и Александра (1826), которых, однако, в полной мере легализовать не удалось, в результате чего они носили фамилию Дмитриевых (по имени отца). Остальные же шестеро: Иван (1828), Николай (1831), Владимир (1833), Андрей (1835), Сергей (1837) и Наталья (1841) законно носили фамилию Красенских. При этом, однако, никакой дискриминации двух старших не наблюдалось, их не меньше любили, о них не меньше заботились. О самом старшем из сыновей, А.Д.Дмитриеве, Николаевский даёт следующую справку: «Первым из семьи он попал в университет и тянул за собой остальных, являясь для них всех неоспоримым авторитетом. Учёный, экономист по специальности, он занимал крупный пост по министерству финансов, членом учёного комитета которого и тайным советником он в 1894 г. умер. С университетской скамьи друг Кавелина, он до конца сохранял большие связи в литературном и академическом мире, знавал многих из его видных представителей вплоть до Некрасова, Салтыкова и др. Своё влияние он позднее оказал и на А.Н.Потресова…»

Сам Потресов тоже писал об этом своём дяде и о другом, Владимире Красенском (ум. после 1881): «Эти братья матери, один – вдовец с сыном, мальчиком старше меня лет на пять (Вдадимир – С.К.), а другой – холостяк, были людьми, наиболее близкими матери, в сущности, единственными во всей как отцовской, так и материнской родне, у кого она могла, когда нужно, найти разумный совет и поддержку. Оба они были людьми с университетским образованием и, служа в тогдашнем прибежище чиновного либерализма, в министерстве финансов, сохранили свой облик благо- и свободомыслящих интеллигентов, в этом отношении представляя собой разительный контраст… с дворянско-помещичьим декадансом Никольского. К сожалению, младший из них, более близкий матери по возрасту и с кем её связывала тесная дружба с детства, очень рано ушёл из поля жизни… Старший же из этих братьев матери остался спутником всего моего детства и юности, но, конечно, не в эти годы ребячества, а лишь много позже, когда я был уже гимназистом старших классов, я сумел им впервые заинтересоваться и начать ценить эту несомненно незаурядную личность». Стоит отметить, что упомянутый тут вскользь сын дяди Владимира – Евгений (1862-?), также пошел по Министерству финансов и дослужился к 1917 г. до коллежского (а по иным данным, статского) сов. Но вернёмся к дворянско-помещичьему декадансу Никольского:

«Я до сих пор ещё ощущаю то магическое действие, которое это слово – Никольское – производило на меня. Ту бурную радость, которая заставляла биться сильнее моё сердце, когда моя мать сообщала, что на лето мы едем не на дачу или, если и едем в какой-нибудь балтийский курорт, то уж, во всяком случае, часть лета обязательно проведём на родине матери… Начиная с самой езды в это Никольское, всё казалось таким интересным и возбуждающим любопытство в себе. Начиная с той самой захолустной, маленькой, на опушке дремучего леса стоящей станции Итларь, куда нас ночью на рассвете выбрасывал поезд ,и где нас обязательно поджидала старомодная, дедовских времён, карета, запряжённая четвёркой лошадей, и отдельная подвода для вещей.

На станции – привал, чаепитие с управляющим Никольского, Николаем Игнатьевичем, докладывающим матери никольские новости, и, наконец, вожделенный миг: мать садится в карету, а меня сажают на козлы рядом с кучером, и мы трогаемся в долгий сорокаверстный путь. Сначала медленно продвигаемся шагом через хляби лесной дороги. Но вот лес редеет, отступает, и передо мной, куда ни посмотришь, - ширь полей с разбросанными по ней деревнями и особенно с маячащими на горизонте сельскими церковками, этими своеобразными вехами на нашем пути. И катим мы через десятки деревень, которые при восходящем солнце раннего летнего утра кажутся такими весёлыми и приветливыми. И чем ближе мы к Никольскому, тем чаще нам кланяются встречные крестьяне, и мне, маленькому мальчику, ещё не искушённому в прозе житейских отношений, радостно, что все-то нас знают, все-то к нам любовно относятся, и сама эта деревенская ширь нам точно ласково улыбается.

А затем последние этапы пути: когда мы подъезжаем к «погосту», т.е. к одиноко, вне посёлка, стоящей церкви Михаила Архангела, я знаю наперёд, что увижу сейчас Никольское, и мой взор жадно ищет вдали очертания приземистой маленькой церковки. Быстро проносимся через соседнюю с Никольским деревушку Фидяково, и, наконец, кучер пускает четвёрку во весь опор, карета мчится как угорелая через село и торжественно подкатывает на обширный, покрытый зелёной муравой и окруженный хозяйственными постройками господский двор, к помещичьему дому…

Наша повторявшаяся одно время, из года в год, побывка в Никольском вызывала во мне неизменно целый сложный комплекс необыкновенно радостных чувств…  Одно обучение верховой езде, одно катание на тройке, на четвёрке, на беговых дрожках чего стоит? А езда на «линейке» по грибы? А участие, конечно, в качестве зрителя со старшими кузенами на охоте: на охоте всяческой, и с ружьями за дупелями и бекасами, и с борзыми и гончими? А переживание вместе со старшими всех процессов большого хозяйства: начиная с пахоты и бороньбы и кончая молотьбой и веянием? Мне, городскому петербургскому малышу, раскрывался неведомый мир интересов и забот, столь непохожий на уединенную тихую пристань материнского дома, и я жадно приобщался к какой-то впервые передо мной представшей согласной работе множества людей – к работе, в которой я видел, разумеется. Одну только показную сторону, будившую во мне любопытство, и не видел изнанки, для маленького барчука, каким я был, плохо доступной.

И положение своё барчука я здесь тоже ощутил, как принадлежность к каким-то особым людям, являющим собою средоточие-центр всего села и всей округи. Ощутил на свой лад, конечно, по-ребячьи. Все-то нас знают, все-то нас любят, почитают. Все-то с нами раскланиваются и заговаривают как знакомые. Вот и мать, приезжую из Петербурга, зовут по имени отчеству. Все поминают бабушку-крестьянку Анну Васильевну –ведь её же родня живёт на селе! Помнят и ту прабабушку, которая в XVIII в. построила-де Никольскую церковь. А когда придёшь в эту самую церковь, так ведь – знаешь наперёд – там есть огороженное, постланное ковриком место, предназначенное для нашей семьи, к которой относят и нас, петербуржцев, - мать и меня… И Никольское воспринималось не только как арена моих летних деревенских занятий и развлечений, но и как то место, в котором, в противоположность всем прочим, и особенно Петербургу, у нас есть какие-то корни, делающие и нас этому месту, и нам это место близкими и родными».



«На земле, хозяином Никольского имения, оставался сидеть лишь второй по старшинству брат моей матери, Иван Дмитриевич Красенский. Вот к нему-то и к его семье мы и ездили в гости, посещая Никольское, и жизнь этой новой семьи и налагала свою печать на всё наше пребывание там. Передо мной до сих пор как живой стоит этот плотный, уже отяжелевший и обрюзгший человек лет пятидесяти, с заметной проседью в бороде и с мешками под глазами – мой дядя, помещик Никольского, гласный и мировой судья того участка, к которому принадлежало Никольское.

Зал помещичьего дома отведён под заседания суда, имеет кое-какие признаки присутственного места, начиная с официального портрета и стола, покрытого зелёным сукном, а посетители этого суда, все эти тяжущиеся, ждущие очереди, толкутся в проходе в зал, в передней и на крыльце. И тут же рядом гостиная, и присутственное место непосредственно сливается с семейной обстановкой дома.

Сам дядя Ваня, шумный, живой и весёлый человек, не лишённый добродушия, но способный под пьяную руку дать волю своим рукам и языку. Он – воплощённая смесь некультурности с какими-то всё его существо проникающим почтением к культуре, к которой он сам-то сумел и успел прикоснуться лишь одним краешком… Лишённый правильного образования, - не знаю, кончил ли он гимназию, он был не без известной начитанности, и разрозненные книжки журналов 60-70-х годов можно было найти в этом беспорядочном и запущенном доме. Он любил поговорить на всякие умственные темы, повольнодумничать в политике. Часто с удовлетворением вспоминал о своём знакомстве с Некрасовым, приезжавшим в эти края поохотиться, и гордился своим старшим братом, либералом, действительно культурным человеком, который жил в Петербурге…

Я не компетентен судить, как он вёл своё довольно-таки обширное хозяйство и не прижимал ли крестьян. Но что семью свою он вести не умел, своё младшее поколение не воспитал как следует и вырастил недорослей балбесов, это я вскоре узнал не только из рассказов моей матери, но и на основании даже моих собственных детских наблюдений. В те годы, когда я с матерью 7-12-летним мальчуганом посещал Никольское, эти сыновья, как и полагалось в то время для лиц, нигде ни в каких науках не преуспевших, обретали себе успокоение в Тверском юнкерском училище, этом пристанище всех неудачников. Впрочем, даже и его они умудрились не кончить».

Заметим, что одним из этих «недорослей-балбесов» был Сергей Иванович Красенский (1859 -  после 1914), помощник секретаря при Юрьевском мировом съезде (1882-1886), член Юрьевской уездной земской управы (1888-1889), Юрьевский уездный предводитель дворянства (1901-1909), председатель Юрьевской уездной земской управы (1912-1914), коллежский советник (1907), кавалер орденов св. Станислава II ст. и св. Анны II ст. Другим был Андрей Иванович (1863 - после 1916), вольноопределяющийся в 13-м Владимирском уланском полку (1880-1882), помощник секретаря Ярославского мирового съезда (1884-1887), член Юрьевской уездной земской управы (1889-1892, 1894-1900), председатель той же управы (1900-1909), депутат дворянства от Юрьевского уезда (1895-1906), почетный мировой судья по Юрьевскому округу (1895-1909), титулярный советник (1905), коллежский асессор (1911), кавалер орденов св. Владимира IV ст. и св. Анны III ст.

Что касается упомянутого Тверского юнкерского (позднее – кавалерийского) училища, то оно было семейной школой Красенских.  В частности его окончили трое родных братьев моей прабабушки и будущий муж старшей её сестры.  А в 13-м уланском Владимирском полку служил один из сыновей Д.И.Красенского – Сергей (1837 - после 1890), мой прапрадед, о котором Н.А.Потресов, увы, ничего не написал. В этом же полку был и его двоюродный брат Д.М.Красенский (1829 – после 1897), дослужившийся там до подполковника (см.:http://enzel.livejournal.com/419822.html).

Вот такие картины старины глубокой оставил нам этот помещичий сын - марксист…

А вот небольшая подборка из современных краеведов:

Родовая вотчина Красенских — село Никольское, что в 3 верстах от реки Нерли и в 20 от знаменитого имения князей Голицыных Сима (где умер Багратион).

Места там до сих пор красивые и благодатные. С южной стороны к селу подступают дремучие леса, неподалеку манит своими тайнами озеро с одноименным названием Никольское (по преданию, первоначально село стояло именно там, но потом ушло под воду, как былинный град Китеж), а речка Шиха по-прежнему несет свои быстрые и чистые воды в сторону Нерли. И кажется почти невероятным, что этот ныне столь тихий и мирный уголок неразрывно связан с громкими историческими именами и великими потрясениями.

Сегодня в Никольском мало что уцелело от прежнего усадебного великолепия. От дома-дворца Красенских, который ничем не уступал дворцу Голицыных в соседней Симе, не осталось ничего. Сохранились лишь вековые липовые аллеи старого парка да полуразрушенная Никольская церковь, построенная в 1790 году вдовой сына кречетника Красенского Натальей Николаевной. Уже несколько лет храм понемногу восстанавливает его настоятель, священник Алексий Малинкин. Трудами батюшки рядом сооружена деревянная Благовещенская церквушка, переделанная из ветхого здания закрытого магазина.



Напротив южного входа храма находилась усадьба Красенских. Рядом с усадьбой был большой сад, в котором, по словам свидетелей, росли редкие сорта яблонь. Говорят, что были даже сакуры, которые, вероятно, потом либо погибли, либо переродились. Помещики Красенские очень любили сирень. Здесь до сих пор рядом с храмом растут редкие сорта этого кустарника, их специально собирали и разводили. Весной стоит необычайный аромат и хорошо просматривается липовая аллея. Летом видна красная плиточная дорожка, по бокам которой стояли скамейки. Когда-то по этой аллее прогуливались летними вечерами хозяева усадьбы и их гости.









Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo logik_logik march 15, 2020 17:37 267
Buy for 20 tokens
Всем день добрый! Мне надоел бездушный, душный ГОРОД. Мне давит грудь тройной стеклопакет. Уехать бы с палаткой на природу, но чтоб санузел был и ИНТЕРНЕТ.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments